Рустам Давлетбаев — экономист и исследователь, член совета потребительского кооператива «ВОСХОД». В команде Кооперативной экономики он отвечает за идеологию и экономическую модель. Свой путь в кооперацию он начал в бизнесе, с вопроса о том, почему честная работа проигрывает.
Мечта о миллионе
Диплом экономиста Рустам получил в 1998 году, в год краха рынка ГКО и дефолта. Первым местом работы стал строительный трест. Зарплату там задерживали на девять месяцев и выдавали товарами, которыми с трестом рассчитывались заказчики.
«Тогда у меня возникла странная мечта заработать миллион долларов. И вот что важно: со временем за этой мечтой ничего не оказалось. Сначала казалось, что с миллионом можно достичь желаемого комфорта, но потом всё утрировалось. Просто цифра осталась мечтой».
К этой цифре он шёл почти десять лет. Работал в администрации города, затем арбитражным управляющим и получил сразу семь назначений в колхозах-банкротах. Потом занялся оценкой активов в Уфе. «Я оценивал сухогрузы Бельского речного пароходства и самолёты Ту-154 „Башкирских авиалиний“. Когда ты оцениваешь такие объекты, ты очень быстро понимаешь разницу между стоимостью в документах и стоимостью в реальности».
В 2006 году Рустам вместе с братом создал с нуля бизнес в платёжных системах, и бизнес рос как на дрожжах. Мечта сбылась в самой злой из возможных форм. «Как только оценка бизнеса дошла до того самого миллиона долларов, случился кризис: налетели кредиторы и разобрали нас по кускам».
Следующим делом стало сельское хозяйство. Рустам помогал бизнесмену Артуру Нургалиеву инвестировать в производство. Команда восстановила технику, закупила в Европе 300 голов скота и за первую зимовку в холодном Башкортостане потеряла всего двух телят. Весь заработок хозяйство направляло обратно в производство, и именно это сделало его уязвимым: все средства стояли в технике и скоте, а обязательства наступили разом.
«Почему происходит именно так, когда ты делаешь всё правильно: ничего не вытаскиваешь, всё возвращаешь в дело, живёшь аскетично и развиваешь компанию? И оказываешься в числе проигравших именно потому, что ведёшь себя честно».
Рустам задаёт этот вопрос устройству системы. Если честное поведение проигрывает раз за разом, причина лежит в правилах игры. С этого вопроса начался его путь в кооперацию.
Город, который разобрали по частям
Сибай — город на юге Башкортостана, около 60 тысяч жителей, выросший вокруг горно-обогатительного комбината. В начале 2000-х Рустам работал экономистом в администрации города и застал передел собственности изнутри.
Самая наглядная история связана с молочным комбинатом. «Комбинат выпускал широкую линейку молочной продукции, в том числе детское питание „Малютка“ на импортном оборудовании, его обеспечивал сырьём весь юг Башкортостана. Его обанкротили, оборудование распродали, и молочный хаб развалился». Вместе с комбинатом потеряли смысл и хозяйства вокруг: им стало некуда сдавать молоко.
Город потерял связку между городским потребителем и селом. По этому каналу молоко от хозяйств поступало на переработку и затем к горожанам, а деньги возвращались в хозяйства. Такая связка сама собой восстанавливается редко. Хозяйства, потерявшие сбыт, режут скот, город переходит на привозное, и оба конца цепочки беднеют одновременно.
В те же годы Рустам выполнил первую большую работу экономиста: ему поручили программу социально-экономического развития города. Методические рекомендации, присланные сверху, его не устроили. «Я взял и посчитал город по-своему: агрегировал всю экономику, разложил по секторам, посмотрел, что реально производится и кем. Получилась совсем другая картина, чем в отчётах. Я поехал с этим в министерство — и защитил». После этого его назначили начальником бюро.
Отчётность показывает движение показателей. Агрегированный расчёт показывает жизнь самого города: кто производит, кто перепродаёт, где оседает добавленная стоимость и что останется, если завтра закроется конкретное предприятие. Этому Рустама учили ещё в институте, где экономика была отраслевой, горно-металлургической. «Мы считали конкретные вещи: как работает шахта, как считается себестоимость руды. Это было полезно — потому что потом я всю жизнь имел дело с реальным производством, а не с абстракциями».
Деньги, которые невыгодно копить
В 2010 году в селе Шаймуратово хозяйство стояло с восстановленной техникой и купленным скотом, а банки изъяли оборотный капитал. Начались претензии по заработной плате, и приставы арестовали самое ликвидное имущество — скот, чтобы продать его на мясо.
«А для крестьянина скот — это не только мясо. Это, если можно так сказать, станок, который приносит доход».
Рассчитываться с людьми требовалось так, чтобы производство осталось живым. Проект локальных расчётных единиц Рустам разработал за одну ночь, а наутро отправился в типографию. Так родились шаймуратики — товарные талоны, которые планово обесценивались, поэтому держать их под матрасом было невыгодно.
Прокуратура остановила первый вариант через суд. Модель пересмотрели и запустили заново, и прокуратура вмешалась второй раз. «Мы разбирали пять функций денег, которые описал Маркс, и увидели, что у гезеллевских денег одной функции нет: они не годятся для накопления, потому что планово обесцениваются. Называть их деньгами было сложно. А дефиниции „денежный суррогат“ в российском законодательстве на тот момент вообще не существовало».
Дело выиграли в Верховном суде Башкортостана, решение вышло в феврале 2013 года. Эксперимент проработал до 2014 года. «Эксперимент показал две вещи. Первая: механизм работает, оборот ускоряется, люди покупают то, что им требуется сейчас. Вторая: без правовой формы, которая защищает участников, любая такая система держится на честном слове и заканчивается разбирательством».
Следующим шагом стала кооперация — форма, которой почти двести лет и которую защищает закон.
Экспонента, у которой есть конец
Рустам называет себя исследователем-практиком: сначала практика, потом теория. После того как кредиторы разобрали его бизнес в кризис 2008 года, он заново проштудировал институтскую программу и искал объяснение.
«Все эти кризисы вызваны самой моделью. Конкретно — денежной моделью с положительным процентом. Если построить её динамику, мы увидим экспоненту. А у любой экспоненты есть точка во времени, где её значения уже не существуют, — и в этот момент происходит обрушение».
Затем он изучил, когда такие обрушения случались раньше, и вышел на конец 1920-х годов. «Я обнаружил, что в тот период в Европе и Америке возникла гиперинфляция, в результате возникло огромное количество локальных валют. И среди них были деньги с отрицательной ставкой — то есть такие, которые невыгодно держать».
Так Рустам открыл для себя труды Сильвио Гезелля и его «Естественный экономический порядок». Идея Гезелля проста и потому неудобна. Деньги, которые медленно обесцениваются самим фактом хранения, выгодно пускать в дело, и тогда они работают как средство обмена. Из этого Рустам делает главный вывод: кризис — свойство самой модели, поэтому решение лежит в построении другого контура. Для первого знакомства с темой он советует книгу Маргрит Кеннеди «Деньги без процентов и инфляции».
Один человек — один голос
Швейцария, 1934 год, разгар Великой депрессии. Предприниматели, которым не хватает денег в обороте, создают кооператив WIR с собственной расчётной единицей, и копить эту единицу невыгодно. Поддержки государства у них не было, зато были суды с центральным банком Швейцарии. Кооператив выстоял, банк при нём открылся позже, а в начале 1950-х WIR перешёл от гезеллевской модели к обычной схеме с положительным процентом. Сегодня WIR — влиятельная организация, которая участвует даже в политической жизни страны.
На эту историю Рустам наткнулся, когда искал организационно-правовую форму, в которой люди сами устанавливают правила управления имуществом. В кооперативе он увидел главное. «Мы же люди, и как люди мы в принципе равны. По рождению каждый человек имеет право как минимум на один голос. А в объединениях капитала этого права у человека нет — там есть право, основанное на размере внесённого капитала: сколько у тебя капитала, столько у тебя и голосов. Мне это показалось несправедливым».
Копировать WIR Рустам при этом не собирается. «WIR — это уже история, и повторять его мы не стремимся. Для меня было важно другое: я увидел, что кооперативная форма и другая модель управления соединяются». История WIR ценна как доказательство: люди, договорившиеся между собой, способны построить работающую экономику рядом с обычной.
Прогноз, за который крутили у виска
В 2011 году Рустама пригласили проектировать будущее России: около ста участников, семь карт, горизонт до 2035 года. На первой же сессии он сказал, что в Европе скоро введут отрицательные процентные ставки: владелец депозита будет платить банку за хранение денег.
«Мне крутили у виска и говорили, что этого не произойдёт никогда, а саму идею отнесли к чёрным лебедям».
В июле 2012 года отрицательную ставку по депозитным сертификатам ввёл Национальный банк Дании. В июне 2014 года — Европейский центральный банк, впервые в своей истории. В декабре 2014 года — Национальный банк Швейцарии, впервые с 1970-х. «Людям очень трудно объяснять непривычные вещи, и с этим я сталкиваюсь не впервые — так же было и во времена эксперимента с шаймуратиками».
С технологиями у него сложилась та же история. С биткоином Рустам познакомился в 2011 году, через два года после запуска сети. В 2015 году родилась идея, которой он занимается до сих пор: сеть кооперативов на основе блокчейна. «Когда мы договариваемся друг с другом, мы подписываем бумаги, а дальше контроль исполнения остаётся за сторонами, и в случае конфликта арбитром выступает третья сторона — суд. И вопрос всегда один: а кто на самом деле и как контролирует исполнение? Нет ли рисков неисполнения условий договорённостей? Именно в детерминированности смарт-контракта — в том, что его нельзя нарушить, — я увидел возможность. Такой контракт буквально понуждает к его исполнению».
В 2023 году Рустам написал в Telegram разработчику Алексею Муравьёву, а затем познакомил его с Игорем Смуровым. Так сложилась команда, которая сегодня строит цифровую платформу Кооперативной экономики.
Мягкий путь
Источник нынешнего кризиса Рустам видит в людях. «Надо освобождаться от той гангрены, которая у людей завелась в голове, — от эгоизма. Он распространяется так же: сначала незаметно, потом отмирает вся ткань отношений вокруг».
Гангрену обычно лечат ампутацией, и это боль, потери и разрушенные судьбы. «Именно поэтому я говорю о двух путях. Ампутация — это тот сценарий, при котором решать будет не человек, а обстоятельства: вырезание всегда кем-то определяется, и кто-то решает, что считать больной тканью. А мягкий путь один: трансформация мышления. Он медленнее, но проходит без потерь».
Из этого вывода выросла его манера разговаривать с государством: объяснять и продвигать кооперацию. «Модель ведь не новая, это хорошо забытое старое. Просто прошло два поколения после Советского Союза, а память человеческая коротка».
По его наблюдению, собеседники делятся по одному признаку. Тот, кто понимает силу равенства голосов, становится сподвижником. Тот, кто считает, что капитал должен определять неравенство в управлении, сопротивляется. Легче всего разговор идёт с зумерами, которые тянутся к сообществу. Это видно и в цифровой экономике: DAO по сути стали неформальными кооперативами, возникшими без всякой памяти о кооперации.
Три страха
Чаще всего Рустаму задают три вопроса о кооперации. Первый касается коллективных решений: кажется, что иерархия справляется лучше. «На кухне мы все умные, а когда надо голосовать и твой голос будет виден, включается „не высовывайся“. Я на это отвечаю так: вспомните, как крупный маркетплейс задним числом менял условия для продавцов — и предприниматели теряли доход. Хотели бы вы сами влиять на такие вещи? Пока это вас не коснулось, вы хотите, чтобы хата была с краю. А когда коснётся — хотите участвовать».
Второй вопрос звучит так: не превратится ли кооператив в большой колхоз? «Не превратится: формы принятия решений давно модернизировались. Есть мажоритарные механизмы, когда вы просто выбираете человека, который представляет ваши интересы, а если он вас не устраивает — отзываете и выбираете нового. Кстати, само слово „колхоз“ было сильно опошлено. Как в своё время опошлили и „рабочего“, и „инженера“, и науку».
Третий вопрос самый бытовой: можно ли доставку до квартиры? Можно, за отдельную плату. «Пока комфорт существует, мышление не меняется. Когда холодильник победит телевизор, человек начнёт и действовать, и думать иначе. Иногда получается переубедить, иногда нет. Я честно говорю: либо вас переубеждаю я, либо жизнь. Давайте посмотрим, кто справится быстрее».
Стол заказов
Спустя двадцать лет после Сибая Рустам решает обратную задачу: заново собирает связку города и села, на кооперативной основе и в цифровом виде. Так устроен «Стол заказов»: горожане-пайщики заказывают продукты напрямую у фермеров-пайщиков. Этот продукт вырос в том числе из разрушенного молочного хаба и из привычки считать, что на самом деле происходит с территорией.
Фермеру трудно выйти в розничную сеть. Наценка, риск непроданного скоропорта на производителе, штрафы за сроки, плата за выход на полку — всё это закладывается в цену, и экономить приходится на качестве. Горожанину качественные продукты при этом дороги: литр молока стоит в рознице 130–180 рублей при закупке у фермера по 50.
На «Столе заказов» пайщики совместно закупают продукты у поставщиков-пайщиков. Продукция движется только под подтверждённый коллективный заказ, поэтому в цене отсутствует плата за непроданный товар. Цикл заказа складывается из семи шагов:
- фермеры и сельскохозяйственный кооператив публикуют ассортимент;
- пайщики оформляют предзаказ;
- городской кооперативный участок собирает коллективный заказ;
- сельский участок и поставщики подтверждают объёмы;
- участок принимает и маркирует партии и комплектует их по заказам пайщиков;
- партию везут с соблюдением температурного режима;
- пайщик получает уведомление и забирает заказ на пункте выдачи.
На практике это даёт меньше остатков, понятный статус на каждом шаге, контроль качества при приёмке и предсказуемый заказ для фермера, который наконец может планировать производство.
Пилотный проект «Соседи» намеренно небольшой: два кооперативных участка, городской и сельский, одна цифровая платформа, до 1200 пайщиков и до 135 рейсов в год. Около 70% платежа пайщика составляет сама продукция, то есть деньги фермера. Около 30% — кооперативный взнос, и он раскрыт по строкам: оплата труда 13%, логистика 8%, прочие расходы 4%, резервный и неделимый фонды 8%, накопление и развитие 10%. Итого до 43% к закупочной оптовой цене.
«Эта наценка является оплатой труда всех людей, которые заняты этим процессом, включая логистику и риски по рекламациям. Фонд развития не присваивается организаторами».
Масштаб у такой модели серьёзный. В кооперации в России сегодня состоит около 2% населения, в Европе — до трети, в Азии — около 20%. «Потенциал роста в России как минимум десятикратный. Двадцать процентов населения могут спокойно войти в кооперацию и тем самым дорастить ВВП. Именно дорастить, а не заместить».
Добавить комментарий