КЭ побеседовал с Игорем Смуровым — членом совета потребительского кооператива «ВОСХОД», идеологом Кооперативной экономики, сооснователем цифровой платформы Coopenomics. В прошлом — корпоративный финансист, участник крупных приватизационных сделок и телеком‑проектов, сегодня он строит альтернативную модель хозяйствования, которую сам называет посткапиталистической горизонтальной сетевой системой, базирующейся на кооперативной форме.
«Я понял, что занимаюсь не тем»
— В какой момент вы осознали, что классическая бизнес‑модель для вас больше не работает и требуется кооперация?
— Не в 2008 году, хотя кризис 2008–2009 годов я отслеживал очень внимательно и понимал, что это системная история. У меня тогда не было понимания, какая модель может прийти на смену капитализму, — я просто видел, что существующая конструкция исчерпывает себя.
Кооперацию я знал ещё по Советскому Союзу: у родителей была кооперативная квартира, и на бытовом уровне я понимал, что это такое. Но как альтернативную модель экономического устройства я кооперацию не рассматривал.
Перелом случился в Швейцарии. К этому моменту я прошёл довольно классический путь: МГИМО, Pricewaterhouse, корпоративные финансы, затем работа с крупными олигархическими структурами в медиа, переход в немецкий Commerzbank, слияния и поглощения, приватизации. То, что Джон Перкинс описывает в «Исповеди экономического убийцы», мне знакомо не по книжкам: я занимался приватизацией и видел, как работает этот механизм изнутри.
Потом были телеком‑проекты в Белоруссии и России, строительство Skylink с нуля до 1 млрд долларов оборота, M&A‑проекты в банковской и лизинговой сферах, в микроэлектронике («Ангстрем» в Зеленограде). За это время я привлёк порядка 2 млрд евро. В 2008 году состоялся выход из корпоративной среды: дальше был продюсерский опыт в кино, Чехия, солнечная энергетика, два построенных солнечных парка. Всё это давало ощущение, что система в лучшем случае работает на перераспределение уже существующих рынков, а капитал при этом не воспроизводится.
После Чехии начался мой «швейцарский» период. Мне требовалось привлечь инвестиции на строительство солнечной генерации и создать для этой цели инвестиционный фонд в Лихтенштейне — и я стал последовательно изучать, как защищаются и управляются капиталы, как устроены и функционируют family offices, трастовые структуры, офшорные юрисдикции. На этом фоне я наткнулся на закон РФ о потребительской кооперации 3085‑1. Он оказался, по сути, готовой рамкой для альтернативной модели защиты, владения и управления активами — вплоть до уровня семейного кооператива. Это был первый щелчок.
Швейцарский кооперативный банк и второй щелчок
— Вы часто упоминаете швейцарский кооперативный банк WIR. Что стало для вас открытием там?
— В 2013 году я случайно получил возможность изучить WIR Bank изнутри — через IT‑проект моего швейцарского партнёра: его компания выиграла тендер на обновление программного обеспечения банка. Честно говоря, я не знал, что это за банк, пока не начал разбираться, и поехал в Базель исключительно из любопытства: что за банк такой, про который мне, финансисту, ничего не известно. Ну и заодно искупаться в Рейне. Оказалось, что это, по сути, единственный в мире кооперативный банк с собственной расчётной единицей WIR, которая ходит параллельно национальной валюте.
Меня поразили несколько вещей. Во‑первых, масштаб: около 200 человек в головном офисе при обороте порядка 8 млрд швейцарских франков и около 70 тыс. кооперативов‑клиентов. Во‑вторых, механика оборота WIR как «вспомогательной валюты» — так её и называют — и её эволюция. В‑третьих, сама Швейцария как кооперативная страна: два кооперативных ритейл‑гиганта, Coop и Migros, фактически поделили рынок, и «обычного» ритейла там почти нет. А большую часть стройки как раз контролирует WIR Bank.
Но главное — сама логика WIR. Кооперативы объединились в деловой круг и ввели собственную расчётную единицу для взаимного бартерного обмена. Изначально один «вир» приравняли к одному франку, а через 15 лет, за счёт того, что эта единица виртуальная — по сути, запись в книге — и не подвержена ни инфляции, ни эмиссионным расходам обычной валюты, её реальная ценность выросла примерно до 6 франков. Экономика кооперативного бартера создала для «вира» самостоятельную стоимость.
Это и был второй щелчок: я увидел живой, работающий пример кооперативной финансовой системы, альтернативной привычному банковскому капитализму, — и его страстно захотелось повторить в России.
«Капитализм уже завершился»
— Вы довольно жёстко говорите, что капитализм как система завершился. На чём основано это утверждение?
— На совокупности практического опыта и чтения классических работ — того же Фернана Броделя, Иммануила Валлерстайна, Джованни Арриги и других авторов, а также философов, начиная с Аристотеля.
Во‑первых, капитализм как динамичная система держится только на постоянном расширении рынка. Все модели, с которыми мы работали в начале 2000‑х, — классические DCF‑расчёты, оценка проектов при приватизации — базировались на допущении, что рынок растёт. Но ни один из этих рынков фактически не рос, происходило лишь перераспределение. Всё пространство для экспансии было исчерпано к моменту распада Советского Союза. Распад СССР и соцлагеря и их разграбление дали капитализму ещё 10–15 лет жизни, но затем случился 2008 год: ресурс награбленного закончился, а расширяться по‑прежнему некуда.
Во‑вторых, с 1980‑х мы вошли в фазу финансового капитализма — самую агрессивную, когда индустриальная часть системы буквально «поедается» финансовой. В нормальной индустриальной фазе финансовый сектор занимает примерно 5% экономики, сейчас — порядка 80% и более, что говорит о гипертрофии.
В‑третьих, в терминах Аристотеля это уже не экономика, а «хрематистика»: фетишизация денег, когда накопление становится целью само по себе. Деньги перестают быть инструментом развития общества, а общество превращается в побочный эффект игры с капиталом.
По Броделю и Арриги видно, что такие фазы всегда заканчиваются либо войнами, либо масштабной перетряской. Мы уже вошли в новую мировую войну, в результате которой и должна родиться новая мир‑система. Это период, аналогичный Тридцатилетней войне, завершившейся Вестфальским миром и рождением мир‑системы с доминированием капитализма. Поэтому говорить об «устойчивом капитализме» сегодня, на мой взгляд, просто смешно: эта система уже умерла.
Параллельный кооперативный контур
— Если капитализм исчерпан, что его сменит? Как вы видите переход?
— Переход не происходит в формате «сегодня капитализм, завтра кооперация». Это параллельный запуск.
Моя позиция простая: нужен параллельный кооперативный контур, который живёт рядом с привычным коммерческим, не ломая его силой, но постепенно перетягивая к себе людей и процессы за счёт большей эффективности и прозрачности.
Почему он эффективнее? Потому что коллективные усилия и коллективное управление доказано работают лучше индивидуальных — это видно по работам Элинор Остром, которая получила Нобелевскую премию за исследование управления общими ресурсами. Плюс есть специфика русского культурного кода, которую активно исследуют Сергей Переслегин и его коллеги: у нас традиционно сильна соседская община — кстати, основа русской государственности, — построенная на коллективных консенсусных решениях, то есть на советах, а не родовая вертикаль.
В русском культурном коде коллективное решение и консенсус оказываются естественнее жёсткой иерархии. Индивидуализм как доминирующую ценность нам навязывали дважды: в конце XIX и в конце XX века. История упорно доказывает, что капитализм для России губителен: он либо выталкивает нас в роль сырьевого придатка, либо ведёт к внутреннему развалу.
Показательный пример — поведение бойцов на передовой в ходе СВО. В чрезвычайной ситуации люди интуитивно собираются в боевые артели, где решения принимаются коллегиально, а командир — лидер, но не единоличный владелец истины. Потери там на порядок ниже, чем в классической армейской вертикали. Это очень сильный маркер того, что кооперативная логика встроена у нас в глубинные реакции, просто долго была подавлена.
Кофейня как пример параллельного контура
— Как всё это приземляется на простой кейс, например на кофейню?
— Очень просто. Допустим, у нас есть обычное кафе, оформленное как ООО или ИП. Рядом создаётся кооператив, который может стать либо стопроцентным собственником этого ООО, либо оставаться отдельной организацией, где ООО или ИП — пайщик.
Дальше работает привычная для людей «программа лояльности», но в кооперативной форме. Клиент заходит за кофе, ему предлагают бонусную программу — через вступление в кооператив. Становясь пайщиком, он получает доступ к ценам и условиям, которые формируются в некоммерческом кооперативном контуре.
В классическом ритейле программа лояльности означает, что ритейлер делится прибылью, чтобы удержать клиента, компенсируя это повышением цен на другие товары, — кстати, тоже фактор инфляции. В кооперативном контуре прибыль бизнеса не раздаётся, а часть операций переносится в некоммерческий оборот: пайщик получает товар за счёт членских или паевых взносов, используя налоговые возможности потребительской кооперации. Купли‑продажи в кооперативе как таковой нет, соответственно, нет НДС и налога на прибыль, потому что нет налогооблагаемой базы.
Человек вносит, условно, 1000 рублей взносом и за счёт этого получает кофе и сопутствующие продукты по стоимости, которая на 30% ниже цен в чисто коммерческом контуре, — без прямого «скидочного» механизма и без давления на прибыль.
Так создаётся параллельная система, где коммерческий оборот продолжает работать как раньше, но к нему добавляется кооперативная линия. Со временем доля операций, проходящих через кооператив, растёт, и привычные программы лояльности заменяются кооперативным участием — просто потому, что в кооперативном формате внутренняя мотивация выше, а значит, и экономика эффективнее.
От ручных экспериментов к цифровой платформе
— Как из этих идей вырос цифровой проект Кооперативной экономики и кооператив «ВОСХОД»?
— Первые эксперименты были максимально «ручными». В 2018 году мы создали специальный кооператив и запустили программу стола заказов «Соседи». Автоматизации не было — за исключением паллиативных или, проще говоря, «костыльных» решений, — хотя изначально было понятно, что без неё никак: слишком велик объём и слишком высока сложность документооборота. Но требовалось пощупать всё руками: от документооборота и юнит‑экономики до пределов масштабирования без цифровизации.
На пике в целевом для эксперимента кооперативе было 13 кооперативных участков, и это стало физическим пределом. Стало ясно, что без цифровой инфраструктуры дальше масштабироваться просто невозможно: в бумажно‑«костыльном» режиме один стол заказов, то есть кооперативный участок, выдерживает максимум около 50 пайщиков в сутки, в среднем менее 40, при максимальном режиме выдачи два раза в неделю.
Проект остановили, кооператив закрыли, но собрали всю практику и статистику. С 2021 года мы вместе с Рустамом Давлетбаевым начали строить цифровую платформу уже на этой основе, пробуя разные команды и решения, создавая кооперативные мастерские. В 2023 году к нам присоединился Алексей Муравьёв, который быстро встроился в идеологию и взял на себя значительную часть работы по разработке, а в 2024 году мы организовали кооператив «ВОСХОД» как живой узел для внедрения этой платформы.
Приоритетом стала оцифровка базовых кооперативных процессов: вступление пайщика, цифровые подписи, дистанционное заполнение заявлений, проведение собраний совета и пайщиков, управление кооперативными программами. Дальше поверх этого слоя мы начали строить приложения — бухгалтерский модуль, стол заказов, благотворительные программы и так далее, — которые можно разворачивать как отдельные сервисы внутри единой экосистемы.
Токены, аксоны и расчётная единица
— Вы говорите о токенизации и внутренней расчётной единице. Как это устроено технически?
— Внутри экономической системы блокчейна работает расчётная единица «аксон», сейчас приравненная к 10 рублям. Пока это чисто учётный токен: он фиксирует расход вычислительных ресурсов нод, которые в моменте затрачиваются на генерацию автоматизированного документооборота по событиям — сделкам, — и служит механизмом оплаты внутри блокчейна. Каждый узел, обрабатывающий документы, потребляет электроэнергию и память, это надо как‑то учитывать и оплачивать.
В настоящий момент мы приступили к разработке приложения по токенизации реальных активов: каждому материальному товару — кофе, сахар, козлёнок, бычок и тому подобное — можно присвоить свой токен, который участвует в кооперативном обмене. На основе статистики по обороту этих токенизированных товаров сформируется универсальная расчётная единица кооперативного контура, курс которой будет динамически определяться количественно‑стоимостными параметрами активов в их обменном обороте.
Следующий шаг — выдача займов в этих расчётных единицах. В нашем случае это беспроцентные займы, но с условием, что возвращать их надо именно в расчётных единицах, а не в рублях. Это мотивирует пайщиков зарабатывать расчётные единицы внутри кооперативного контура и тем самым превращает их в реальные внутренние деньги кооперативной экономики.
«Идеальная картина мира — сеть кооперативов вместо пирамиды корпораций»
— Если описать вашу идеальную картину мира, где кооперативная экономика уже развернулась, как она выглядит?
— Это мир, в котором хозяйствование перестаёт быть игрой по правилам максимизации прибыли отдельных собственников. Вместо пирамиды корпораций с акционерами наверху и потребителями внизу мы видим горизонтальную интегрированную сеть кооперативных форм, объединённых общей цифровой инфраструктурой.
В этой сети люди участвуют как пайщики и соавторы, а не как платёжеспособная аудитория или наёмный ресурс. Результаты интеллектуальной деятельности — от методик и сценариев до цифровых сервисов — собираются в единые кооперативные объекты, защищаются и справедливо капитализируются, а эффект распределяется не по логике «кто вложил больше денег», а по логике реального участия.
Переход к такому миру не будет мягким, потому что мир уже вошёл в режим затяжной чрезвычайной ситуации — от геополитики до экономики. Но именно эта ситуация, как показывает и русский культурный код, и поведение людей на передовой, подталкивает нас к кооперативным формам: боевые артели, соседские общины, кооперативы — это не утопия, а рабочие механизмы выживания и развития.
Моя задача и задача команды — не «нарисовать» идеальный мир, а создать работающий мост: параллельный кооперативный контур, цифровую платформу, кооперативы вроде «ВОСХОДа», которые позволяют людям сделать первый шаг из логики индивидуального накопления в логику коллективного хозяйствования.
Добавить комментарий